Список форумов Не Адмиральский Клуб

Не Адмиральский Клуб

Полезный опыт - полезные предложения
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Сайт "Система Тима"

(Русско-японская война 1904-1905 гг. на море)
Чему не учили: "Фабрика офицеров"
На страницу Пред.  1, 2, 3  След.
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Не Адмиральский Клуб -> Управление коллективом
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Флимт



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 1652

СообщениеДобавлено: 3 Февраль, 2013, 11:02    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
Отрывки из речей Ермолова, во время его управления на Кавказе


В настоящее время "ермоловцы" преследуются. Зато кровь рекой течет, а деньги - в карман тех, кто их преследует.

Вдруг очнулись, что русские, которых правительство не защищает, начали движение с Кавказа. Вместе с ними ушла и промышленность, здравохранение, наука...

Взамен достигнута местная свобода - свободная разруха и пещерный строй.

Они еще ими умоются.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Azard



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 185

СообщениеДобавлено: 3 Февраль, 2013, 16:02    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
Отрывки из речей Ермолова

Какой неудобный для дипломатов и политиков генерал! Не было в те времена современных юристиков, а то привлекли бы генерала за нетолерантность и разжигание ненависти!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 9 Март, 2013, 20:03    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Е. И. Мартынов, «Из печального опыта русско-японской войны» (1906 г.):

«Для офицера не может быть других наказаний, кроме замечаний и выговоров; тот же, на которого эти меры не действуют, должен быть удален из армии».
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 9 Март, 2013, 22:03    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Наглядный идеал командира, офицера-воспитателя. Н. Бутовский, «Очерки современного офицерского быта» (1899 г.):

«…Я расскажу вам блестящий пример воспитательного влияния командира отдельной части, бывший у меня в дивизии. Это было очень давно. Один из моих полков, не имея в течение пяти лет постоянного командира, совершенно расшатался. По различным случайностям смена командиров происходила чуть не каждый год, а последний был назначен издалека и целый год не являлся; да на беду еще старший штаб-офицер был хотя и порядочный в нравственном отношении человек, но вялый, мягкий и очень недалекий. Соседи, как это часто водится, старались сбыть в этот полк все, что им не нужно, и таким образом состав образовался неважный. Не проходило месяца, чтобы там не было нескольких скандалов. Наконец я вижу, что дело плохо; призываю временнокомандующего, расспрашиваю, ничего, как есть, не могу от него добиться - точно в лесу ходит. «Я, - говорит, - ваше превосходительство, за каждый проступок примерно наказываю». - «Да что, - говорю, - в том толку, что вы примерно наказываете! Вы мне положение дела объясните, - может быть, кого-нибудь удалить надо?»
Я хотел уже сам вмешаться во внутреннюю жизнь этого полка и велел присматриваться к бригадному. Как раз в это время является настоящий командир. Впечатление на меня произвел неважное: худенький, невысокого роста, в пенсне и все улыбается, даже когда о серьезном говорит. Я вздохнул и подумал, что не такого сюда надо; опять, думаю, пойдет канитель. Чистая беда.
- Ну, – говорю, – полк принимаете неважный; хорошенько присмотритесь, да потом вместе подумаем, что предпринять.
- Знаю, – говорит, – мне писали об этом. – А сам улыбается. Вот, думаю, чудак.
Ну, я, конечно, во все его посвятил и на некоторое время оставил в покое. Недель этак через пять Авалов (так была его фамилия) является ко мне с докладом.
- Ну, что, – говорю, – как? Рассказывайте.
- Завтра, – говорит, – я призываю подполковника В. и капитана Г. и предложу им подписать прошения об отставке или гарантировать честным словом свое дальнейшее поведение...
- Постойте, батюшка мой, нет ли тут недоразумения? Ведь В. переведен к нам из N-гo резервного батальона, где удостоился производства «за отличие вне правил»; это, можно сказать, единственный штаб-офицер в полку...
- Ваше превосходительство изволите ошибаться, - возражает Авалов и все улыбается. - Я остановился на этом человеке как на главном виновнике дурных влияний в полку, а потому я счел своей обязанностью собрать самые подробные справки о всей его жизни и службе...
Он вынул из кармана два письма - одно от лица, знавшего В. при начале службы, а другое - от своего товарища, тоже командира полка, которому В. был хорошо известен в качестве командира роты. В обоих письмах он был выставлен ленивцем, интриганом, вообще вредным человеком, совершенно неспособным даже для командования ротой; но история производства В. в подполковники была так юмористически изложена, что я до сих пор не могу вспомнить ее без смеха. Командир резервной бригады, старик-инородец, плохо говорящий по-русски, не мог видеть этого ротного командира на смотрах.
- Ну, вы послушайте, – выговаривал он командиру батальона, – надо куда-нибудь убирайт этого капитана, совсем убирайт!.. Фуй, это срам!
- Я сам уже думал об этом, – отвечал командир, – и только жду случая, чтобы на что-нибудь серьезное опереться.
- Ну, ну, – отвечал генерал, жестикулируя и строго наморщив брови, – ну, ви понимайт... можно там как-нибудь «за отличие нэ правил» представляйт... Ну, ви умный человек, ви понимайт...
На том и порешили. Таким образом В. попал в подполковники.
Я, конечно, обещал Авалову полную свою поддержку. Большую сенсацию произвело в полку это событие; все встрепенулись, почувствовали силу, а главное – разумную силу, прямо попавшую в центр. Однако я ничего этого как будто не знаю, жду рапорта и уже начинаю беспокоиться. Послал адъютанта справиться и получил ответ, что рапорта не будет и что в полку все благополучно. Я потребовал Авалова, и то, что я от него узнал, заставило меня удивляться и недоумевать, каким образом этот маленький, худенький человечек, да еще с виду такой чудак, мог в какой-нибудь месяц изучить полк свой до ниточки, даже узнать характеристики полковых дам.
- Что же, - говорю, - не будете исключать?
- Бог с ними, ваше превосходительство, – улыбнулся Авалов, - народ простой, неупорный, - обещались все сделать по-моему.
Он подробно рассказал мне свои наблюдения.
- Да что вы за волшебник такой? - спросил я, выслушав с некоторым сомнением рассказанные им характеристики. - Как могли вы изучить полк в такое короткое время? Офицеров, что ли, допрашивали?
Авалов поморщился; ему, видно, не понравился мой вопрос.
- Я не признаю такого способа, – сказал он, нервно улыбнувшись. – Мои докладчики - промежуточные начальники, да и они оказались на этот раз лишними: картина полковой жизни и службы вся налицо; я вижу ее и понимаю, а потому и сам могу быть своим докладчиком.
Оказалось, что Авалов в первую же неделю завел дешевые вечера в собрании, где мог отлично познакомиться не только с офицерами, но и с их семьями. По казармам ходил нечасто, но каждый обход давал ему массу материала, который он умел обдумывать и обобщать. Он сразу заметил, что служба в полку отправляется из рук вон плохо, но что это явление не коренное, а представляет отпрыск чего-то более важного, на чем Авалов и сосредоточил свое внимание. Подробности общественной офицерской жизни хоть кого привели бы в ужас, но Авалов не растерялся; он производил свои наблюдения тихо, спокойно, все с той же загадочной улыбкой и не торопился принимать какие-либо меры.
Один важный предмет особенно занял Авалова: чудное учреждение – светильник чести офицерской, суд посредников находился в недостойных руках, а временнокомандующий полком вместо того, чтобы регулировать действия этого учреждения, только вносил путаницу своим бестолковым вмешательством. Подполковник В. и капитан Г. стояли во главе суда и бессменно выбирались каждый год. Популярность их основывалась на грубой выпивке, на вышучивании требований начальства, а главное, на покровительстве, которое они оказывали приставшей к ним компании офицеров; наоборот, молодежь твердая, воспитанная, избегающая безобразий и желающая служить, подвергалась систематическому преследованию, не находя никакой защиты в слабом и до крайности ограниченном штаб-офицере, временно стоявшем во главе полка. Главным образом орудовал подполковник В.; капитан Г. состоял у него в качестве преданного подручного. Временное безначалие в N-м полку дало им власть, а кто не знает, к какому результату может привести людей недалеких и маловоспитанных опьяняющее чувство властолюбия...
Несколько чудных юношей навсегда оставили военную службу; одни сами уходили из этого безобразного хаоса, других ловили по пустякам и предавали офицерскому суду. Это была невидимая извне и страшная именно этой невидимостью, облеченная в подкупающую форму офицерского достоинства диктатура нескольких лиц над всем полком. Дамоклов меч висел над каждым офицером, осмелившимся чувствовать себя независимым от этого страшного кружка.
Офицеры, покровительствуемые этой безобразной партией, держали себя совершенно развязно: фамильярничали со старшими, не видели в ротных командирах своих начальников и иногда даже позволяли себе неприличные против них выходки, имея у себя за спиной защиту, которая распространяла свою власть и на ротных командиров как на обер-офицеров. Странно было видеть юношей, подходящих к буфетной выставке с какой-то трактирной манерой; подпоручика, хватающего под руку почтенного капитана и держащего его за пуговицу во время разговора; грубый смех и неприличные остроты резали ухо в собрании; но что было самым ужасным - это поголовная задолженность офицеров: люди, живущие одним жалованьем, утоляли жажду деликатными винами и безнаказанно забирали в буфете на целые сотни вместо разрешенного небольшого кредита...
Не только к литературе, но даже к обыкновенному легкому чтению не чувствовалось в обществе никакого интереса. Библиотека стояла запертой, журналы лежали неразрезанными; тоска какая-то разбирала офицеров, особенно по вечерам, и поездки в такое место, где можно развязно провести время, обратились в насущную потребность. В. и Г. были душой таких поездок и косо посматривали на товарищей, не принимавших в этом участия, называя их отщепенцами.
В карты играли по большой, не по средствам, и тут тоже входили в долги...
Авалов все понял и все сообразил с первых шагов своего командования. Он дал время созреть своим наблюдениям и не торопился принимать меры. Ему хотелось безошибочно определить центр, около которого вертится все это безобразие, и он намечал его исподволь, как на занятиях, так и на вечерах в офицерском собрании. Никому не выражая своих мнений, он измерял всякое явление своим проницательным взглядом, сопровождаемым загадочной улыбкой, что в соединении с изысканной деликатностью в обращении ставило его в положение неразгаданного сфинкса – положение, которое обыкновенно вызывает в людях инстинктивную осторожность.
Без всякого применения каких-либо мер уже все стали воздерживаться от резкостей в присутствии командира и держали себя с ним в строго дисциплинарных отношениях, а в конце месяца после его прибытия уже все ждали чего-то, чувствовалась близость какого-то кризиса.
Служебное объяснение с полковником В. и капитаном Г. с быстротой молнии разнеслось в полку и произвело огромную сенсацию. Как раз перед этим они хвастались, что заберут Авалова в свои руки и что порядки в полку не изменятся, и вдруг эта сила, эти орлы, ворочавшие всем полком, вернулись от командира с подрезанными крыльями, точно в воду опущенные.
Этот необыкновенный случай привлек всех офицеров в собрание; все с серьезными лицами передавали друг другу свои впечатления.
- Оно и к лучшему, – говорили лица, принадлежащие к кружку В. и Г., – а то уж чересчур все разболтались.
- Наконец-то Бог послал нам настоящего командира, – радовались офицеры, находившиеся до тех пор в осадном положении.
Некоторые из поклонников В. и Г., приставшие к ним из-за чувства самосохранения, но в душе ненавидевшие их, сразу изменили своим принципам и стали пить за здоровье Авалова.
- Вот так молодчина! - восклицали они. - Нет, господа, как хотите, а командир должен быть командиром, а то что ж это такое, за завтрашний день никто не может ручаться, все ждешь, что под тебя кто-нибудь подкопается...
Начало было сделано; главное колесо машины было исправлено. В. и Г. стали, как говорится, шелковыми и сразу утратили влияние в полку. Надо было приниматься за средние и малые колеса, чтобы вся служебная машина действовала исправно. Все это Авалов провел с удивительным умением и тактом. У него были свои оригинальные приемы; это был в полном смысле человек не слова, а дела: он никогда не болтал, не упражнялся на казенном, всем надоевшем красноречии, никогда не читал банальных нравоучений, но все его действия были замечательно красноречивы и проникнуты любовью и уважением к человеку. Он высоко ставил звание офицера, старался поднять его деликатностью в обращении и открыть прямой и свободный путь каждому офицеру для полного удовлетворения самолюбия. Все требования Авалова, все его действия наглядно доказывали, что офицеру легко достичь полного спокойствия за свою будущность, полной гарантии от каких бы то ни было неприятностей, если (кроме поведения вне полка) у него не будет недочетов в следующем: знании, усердии, дисциплине и приличном обращении со старшими и с товарищами. Кто, господа, из нас не видел офицеров, которые знают свое дело, но вместо того, чтобы заниматься, только посматривают на часы, зевают да курят папиросы, а бывают и такие, что тянутся только на глазах у начальства, а за глазами - хоть трава не расти. Авалов сразу оттенил значение правдивости в офицерской среде и тонко дал всем понять, что без этого достоинства он не признает офицера. Бывает и так, что офицеры стараются, хлопочут, принимают близко к сердцу интересы роты, а между тем своими ошибками, своей непривычкой заглянуть перед занятиями в устав ставят себя в неловкое положение перед начальством и в комическое перед солдатами. Солдаты отлично понимают каждую ошибку офицера, и за глазами им доставляет большое развлечение разбирать ошибающегося по косточкам.
В N-м полку была целая коллекция офицеров, которые ничем не интересовались и не работали, несмотря на то, что временно-командующий «примерно» наказывал за неисправность в занятиях. У Авалова все заработало, и когда соседи спрашивали: «Чего вы так тянетесь? Командир, что ли, у вас строгий?», офицеры обыкновенно отвечали: «Совсем не строгий, никогда даже голоса не возвысит, ни с кого не взыскивает, а только человек такой, что при нем как-то неловко, стыдно быть в чем-нибудь замеченным, да и дело видит насквозь, сейчас же заметит всякое отступление...»
Что касается знания службы, то достаточно было Авалову раз обойти занятия, чтобы все принялись за повторение уставов. Придет, бывало, в роту и что-нибудь спросит у солдата, и если солдат соврет, он сейчас же к офицеру: «Пожалуйста, поправьте его», и если офицер спутает что-нибудь, он ни за что не станет конфузить его, особенно перед нижними чинами, а только пристально посмотрит ему в глаза да потом еще как-нибудь при встрече опять посмотрит и только головой покачает. Кажется, что за важность, что командир пристально посмотрел на офицера? А, однако, никакие кары закона, обильно применявшиеся до этого, так сильно не действовали, как этот взгляд маленького, худенького на вид и даже чудаковатого человека. Вся сила заключалась в приобретенном Аваловым уважении.
Служебные отношения Авалов строго отделял от общественных. Вне службы требовалось обыкновенное, принятое в порядочном обществе приличие; никаких правил на этот счет не устанавливалось, но все как-то незаметно переняли тот приличный тон, который командир внес своим появлением в собрании. Сам Авалов держал себя в обществе просто, обращался с офицерами как старший товарищ, но раз дело касалось службы, картина обращения совершенно менялась: офицер должен был стоять смирно, получая приказания или замечание начальника. Каждый назывался по чину, и никаких Иван Ивановичей не допускалось. Отдание чести требовалось педантично, а без головного убора офицер должен был сделать приличный поклон каждому входящему начальнику, хотя бы это был ротный командир. Никаких предписаний или распоряжений по этому поводу не отдавалось; достаточно было отрывочного замечания Авалова, сопровождаемого все той же улыбкой и обращенного даже не к провинившемуся, а вообще к офицерам, чтобы эти меры, имеющие в военном строе глубокий смысл, быстро прививались в офицерском обществе. Все это было очень расшатано в N-м полку; доходило до того, что офицер сидя протягивал левую руку ротному командиру и даже при входе штаб-офицера не находил нужным встать. Много столкновений происходило между начальниками и подчиненными вследствие этой распущенности, особенно в строю, где офицер, не привыкший ни к дисциплине, ни даже к обыкновенной служебной вежливости по отношению к своему ротному командиру, позволял себе не только разговаривать, но даже возражал.
Постановка занятий в полку как-то незаметно приобрела рациональные начала. Младшие офицеры стали отвечать вместе с ротными командирами: один за молодых солдат, другой - за старослужащих, и стали интересоваться не только успехами, но и поведением своих людей, чего прежде никогда не было. До тех пор в полку была совсем другая мода: большинство офицеров или совсем не работали, или своим вмешательством вносили путаницу в дело, и ротные командиры нередко обращались к ним со словами: «Вы бы лучше не мешали, пусть взводный учит, он уж знает мои требования...»
Преподаны были принципы в постановке строевых занятий, указаны основания первоначальной выправки, которые должны, как говорится, войти в плоть и кровь солдату, без чего, сколько бы ни мучили роту, они никогда не могут быть твердо выучены. Подготовка к стрельбе получила систему и чисто практическое назначение, что сразу понравилось солдатам и возбудило большое соревнование между офицерами. Но что оказалось совершенной новостью в полку - это указания командира относительно подготовки учителей молодых солдат; их заставляли раньше зубрить уставы и испытывали по циркулирующему в войсках «вопроснику». Учителя, бессмысленно вызубрившие обязанности по способу, уничтожающему в человеке последний проблеск инициативы, не умели приступить к занятиям с новобранцами, задергивали их и запугивали, проходя одним и тем же способом, например, «Молитву Господню» и «смену часового с поста». Авалов со своей обычной улыбкой закрыл «вопросник» и велел больше не раскрывать его, а учителям велел преподавать приемы обучения, практикуя их друг на друге, а еще лучше - на недоучившихся людях последнего набора, и вообще все занятия не только с учителями, но и с прочими людьми велел перенести на практическую почву. Исключения допускались только для усвоения понятий, не поддающихся показу, и для молитв; но и в этих случаях указан был способ, после которого на вопрос солдату: «Какую ты знаешь молитву?» - он ни в каком случае уже не ответит: «Очи нашу».
Приказал также Авалов, чтобы все обучение было проникнуто испытанием находчивости учителя и внушением ему понятий о постепенности в упражнениях, о правильном чередовании физического и умственного труда, а главное, о значении мягкости в обращении с учеником, имея в виду, что забитый бессмысленной подготовкой учитель прежде всего старается задать страху новобранцу, накричать на него, а то и пинка ему дать, чтобы лучше понимал...
Таким образом почти незаметно была введена новая система занятий: от солдата требовали не заучивания уставных фраз, а умения и находчивости в исполнении своего простого дела, что легко достигается посредством практического преподавания. Вследствие этого все оживилось и повеселело. Заметив, что дело пошло на лад, Авалов старался давать офицерам как можно больше самостоятельности. Быстро схватывая недостатки учения и держась того принципа, что людей, добросовестно тянущихся, не следует доедать замечаниями за ошибки, он старался облекать эти замечания в самую мягкую форму и совершенно пропускал детальные ошибки, боясь, чтобы не увлекались их исправлением.
Наибольший интерес внес Авалов в тактические занятия, которые до него производились только для очистки номера и носили характер одной из самых неприятных повинностей. Под руководством Авалова они стали живыми, увлекательными, наподобие спорта, и служили предметом горячих бесед в офицерском собрании.
В решениях Авалов больше всего ценил самостоятельность, выход из шаблона, быструю оценку обстановки и не только не затрагивал самолюбия ошибающихся офицеров, а, напротив, старался внушить им уверенность в их способностях, но при этом никогда не забывал оттенять важность инструкционных упущений.
Кажется, не было предмета в полку, к которому Авалов незаметно, без шума, не приложил бы своей руки. Уже в первую неделю по принятии им полка пищу варила испытательная комиссия под его личным наблюдением, и это сразу дало по три лишних золотника мяса на каждого солдата; нанят был булочник для обучения хлебопеков, и хлеб стали выпекать без закала; солдатская одежда и постели были очищены от грязи и насекомых; воду для питья стали пропускать через фильтры; упорядочили посещение бани; сырые помещения начали осушивать, и целые кучи мусора были вынесены из казарм; вентиляция была урегулирована и перестала простуживать людей; дезинфекция стала применяться не кое-как, а с толком, под наблюдением врача; в каминах отхожих мест установилась тяга, и ночью никто уже не ходил туда босиком; водворилась тишина во время законного послеобеденного отдыха; упорядочилось посещение слабыми людьми приемного покоя; строго было воспрещено фельдшерам ковырять ланцетом солдатские нарывы и вообще, по странному обычаю, лечить незначительные болезни, то есть исполнять обязанность благодушествующих докторов, и т. д.
Но что всего удивительнее - это руководство Авалова в гигиеническом отношении, которое он должен был преподавать своим врачам. Узнав, например, что все «глазные» отделены в особую комнату, он приказал пересмотреть их в своем присутствии. Оказалось, как это зачастую водится, что трахоматозные лежат в общей куче с больными конъюнктивитом (простым воспалением, легко поддающимся излечению). «По-моему, – покачал головой Авалов, – это не изолятор, а рассадник заразы; уж лучше трахоматозных мешать со здоровыми. Конъюнктивит - это, по заявлению специалистов, наилучшая почва для насаждения трахомы. Ведь эта болезнь развивается в полку? – Врачи отвечали утвердительно. – Ну да, конечно, как же ей не развиваться, когда вы сами этому способствуете».
Заставлять людей работать, не употребляя для этого никаких принудительных мер, - это была особенная способность Авалова. Много ли вы, господа, найдете командиров, которые могут, например, убедить своего священника, что деятельность его не должна исчерпываться казенным исполнением треб и такими же казенными, произносимыми для очистки номера проповедями, что влияние духовной особы, особенно на солдат, может быть могущественным только в том случае, когда священник искренне и горячо войдет в нравственные интересы полка. Авалов умел это сделать; он сошелся со священником, повлиял на него, растрогал его ласковой беседой о духовных нуждах солдата. Священник по желанию командира действительно сблизился с людьми, беседовал с ними в ротах, навещал больных и особенное влияние имел на арестованных, которых приводил своим ласковым наставительным словом к полному и чистосердечному раскаянию.
Трудно перечислить сотни, а может быть, и тысячи предметов, к которым Авалов приложил свою руку. В каких-нибудь несколько месяцев он совершенно преобразил полк. На инспекторском смотру я ничего не узнал из прежде виденного; на всем лежала печать таланта, да, господа, именно таланта: для того, чтобы так быстро охватить со всех сторон такой живой и бесконечно сложный организм, как полк, и заставить его правильно функционировать, нужна не простая работа ума, а творческая.
Да, у этого человека был недюженный административный талант. Бог знает, какую бы он принес пользу государству, если бы стал на высокий пост; но такие люди редко кем замечаются: они слишком скромны, слишком неискательны. В глазах света это только хороший полковой командир - и больше ничего...
Я должен еще сказать об отношениях Авалова к офицерским семьям. Как тонкий администратор он отлично понимал, что семейная обстановка имеет большое влияние на службу офицеров; поэтому, как я уже упомянул, Авалов, сделав визиты семейным,
поспешно выразил желание видеться с семьями офицеров на полковых вечерах. Высказывая изысканную и одинаковую любезность всем полковым дамам, он с удивительным искусством светского человека отклонял какие бы то ни было разговоры и даже намеки о полковых делах, суждения о нравственных качествах полковой офицерской среды и прочее. Если дамы начинали заговаривать об этом, он тонко переводил разговор на другие предметы, и это было отлично понято с первого же вечера. Только одна дама, а именно супруга старшего подполковника, от которого Авалов принял полк, оказалась слишком назойливой: она считала сдачу полка неполной, потому что у нее не отобрали аттестаций о сослуживцах мужа. Как только она заговаривала об этом, Авалов в изысканных выражениях извинялся и с озабоченным видом, как бы отрываясь службой, обращался с каким-нибудь вопросом к близстоящему офицеру. Эта дама, между прочим, доказывала, что еще не умерла в нашем войсковом быту Василиса Егоровна из «Капитанской дочки», но только заразилась многими нехорошими привычками. Она положительно управляла своим мужем и вместе с ним отдавала служебные распоряжения. Командуя временно полком, слабохарактерный и недалекий подполковник N. всякий раз советовался с женой, как ему поступить с провинившимся офицером. «Хорошенько его, хорошенько, пусть Александра Петровна (жена провинившегося) не важничает... Про тебя и так говорят, что ты распустил полк, вон она даже не нашла нужным поздравить меня с днем рождения...» Если же подполковник N. хотел взыскать с офицера, жена которого угождала временной командирше, она обыкновенно набрасывалась на мужа: «Пожалуйста, не глупи, стану я из-за тебя с Марьей Ивановной ссориться!» Иногда она вбегала в кабинет в то время, когда муж отдавал распоряжения адъютанту, и начинала кричать: «Не слушайте его! Ну что ты глупости говоришь?!» - и т. д. Однажды она атаковала Авалова и решила добиться, чтобы он выслушал ее сплетни; ее особенно бесила ревность обращения командира, неоказание ей предпочтения перед другими дамами. Авалов деликатно срезал ее.
- Виноват, – сказал он, - пожалуйста, извините меня; я рад беседовать с вами о чем угодно весь вечер, но только не о полковых делах: об этом я ни с кем не говорю; это мое правило.
Все это вместе с другими уже известными нам поступками Авалова создавало ему поклонников не только среди офицеров, но и среди их семейств и ставило его авторитет на такую высоту, с которой уже легко командовать полком. Каждый шаг Авалова, каждое не только приказание, но и мимолетно выраженное желание встречали горячее сочувствие в полку. Батальонные командиры, воображавшие прежде, что чин штаб-офицера дается для того, чтобы ничего не делать, стали настоящими хозяевами в своих батальонах. Они стали посещать занятия, проверять хозяйство, следить за исполнением того рационального внутреннего порядка, который дает солдату добрый, воспитывающий пример, обеспечивает ему здоровье, опрятность, законные часы необходимого отдыха и т. д. О ротных командирах и говорить нечего - те и прежде несли на себе всю тягость беспорядочной службы в полку. Теперь же они нашли себе в младших офицерах своих настоящих помощников, а вновь открывающиеся роты не попадали уже в руки людям, не умеющим повернуться в своем деле.
Авалов держал себя замечательно ровно, никогда не сердился, был скуп на похвалы и лишь изредка только обращался к солдатам с одобрительным словом, которое они очень ценили, или, например, выходя из роты, которую находил в полном порядке, иногда говорил как бы про себя: «Славная рота». Такие похвалы считались событиями в полку и ценились гораздо больше, чем при других условиях ценятся громкие благодарности в приказах.
Я не мог налюбоваться N-м полком и старался всеми мерами обратить на него внимание высшего начальства; но для того, чтобы выставить дело в полном объеме, показать этот удивительный рост полка во всех отношениях, нужно было рассказать всю его историю за последнее время, провести начальство по всем деталям полкового строя, а это не всегда удается. Таким образом Авалов, как и все недурные командиры полков, ждал своей очереди для производства за отличие в генералы, а это, как вы знаете, дается не скоро, – ну, лет 12 надо прослужить в чине полковника, другими словами – состариться надо на этой должности, а Авалову не было еще и шести лет в чине.
Прокомандовал он всего четыре года и в последний год сильно захворал (я забыл вам сказать, что он страдал хронической болезнью легких). Не вставая с постели, он продолжал командовать! Ни в чем ни малейших упущений; все знал, не забывал ни одного нужного распоряжения и умел не только сохранить, но даже возвысить свой начальственный престиж. Когда в его отсутствие был произведен инспекторский смотр и все найдено в блестящем виде, я зашел навестить его и застал у его постели целую толпу старших офицеров, которые, как юноши, с радостными лицами передавали ему свои впечатления о смотре.
Я увидел, что Авалов сильно хиреет, и предложил ему воспользоваться отпуском для лечения.
- Не стоит, ваше превосходительство, – сказал он, как-то загадочно улыбаясь.
Потом я увидел сцену, как полковые дамы привели к нему своих детей; он просил об этом, жалуясь, что его угнетает тишина и что он очень любит детей (я забыл сказать, что он был одинокий). Он сразу повеселел, достал коробки с конфетами, попросил кого-то развязать пакеты с игрушками и сам раздавал им. Не сводя глаз с детей и занимая их игрушками, он между прочим пересыпал свою речь служебными вопросами офицерам: «А как сухарный запас? Мы не успели пересмотреть его... Окончен ли асфальтовый пол в бане?» - и прочее. В то время как он ласкал малюток, с которыми у него давно уже установились приятельские отношения, в его мутных, уже потухающих глазах светилось то чувство, которое сразу напоминало мне стихотворение Пушкина: «Брожу ли я вдоль улиц шумных...»
Недели через две Авалова не стало, и мне было невыразимо жаль его, с одной стороны, как чудного человека, с другой - как всякого истинного таланта, которому точно судьба у нас на Руси безвременно угаснуть.
Смерть Авалова была большим роковым событием в полку; свалился не ординарный человек, которому на смену явятся сотни, а настоящий отец-командир, глава полковой семьи; свалилась большая нравственная сила, под кровом которой всем жилось и служилось так славно, так уютно...
Когда тело поставили в церковь и священник, искренне любивший и уважавший Авалова, вдохновился и сказал несколько простых, но сильных слов, я увидел потрясающую картину полкового семейного горя: офицеры, их жены, солдаты вытирали слезы, а некоторые плакали навзрыд...
Так вот, господа, как иногда большие дела делаются: человек ни разу за свою службу не рассердился, не принимал никаких принудительных мер для водворения порядка в полку, а между тем завел такой образцовый порядок, такую дисциплину и так всех подчинил своему авторитету, что можно было наверно ручаться, что этот полк нигде не осрамится и везде блестяще выполнит свое назначение. Этого мало, когда Авалов умер и N-й полк перешел в руки посредственного командира, славный дух продолжал жить, несмотря даже на неловкие шаги нового начальника.
Да, это был истинный талант, который умел обнять не только службу, но и жизнь своего полка, и силою своего авторитета умел насадить везде и во всем чувство порядочности. Трудно подтянуть службу, когда существуют нелады в офицерском обществе, а устранить эти нелады можно только с большим умением и тактом: каждый неловкий шаг, раздражительность, презрительный тон в обращении, ошибочное замечание и прочее могут испортить дело; а главное – надо не чужим, а своим собственным глазом уметь найти центр неурядицы и, не торопясь, а наверняка, убедившись в зрелости своих наблюдений, действовать на него бесповоротно, как подобает твердому начальнику».
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 19 Июнь, 2013, 07:06    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Б. П. Апрелев, «На «Варяге» (Шанхай, 1934):

«…До минувшей войны Индийская (туземная) армия комплектовалась из населения Индии по добровольному рекрутскому найму. Весь ее старший офицерский состав, до командиров рот и эскадронов включительно, были англичане.
Младшими командирами могли быть и туземцы…
Все батальоны четырехротного состава. В роте 250 человек. Во всех частях взводными унтер-офицерами являются индусы, носящие офицерские чины. Они никогда не имеют под своей командой англичан. Каждый офицер-англичанин, какого бы чина он ни был, всегда старше любого офицера-индуса…».


Эту стадию Россия, СССР не проходили.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 7 Июль, 2013, 20:07    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Рассуждения, путевые заметки о морской службе офицера, бойко написанные (как и вся книга, на первой странице которой есть штамп «Не копировать»). Густав Федорович Армфельт ушел в плавание в 17 лет, будучи гардемарином; унылое повествование не является отличительной чертой манеры изложения.
Кстати, соплавателем автора книги был Е. И. Алексеев, будущий Наместник на Дальнем Востоке.
Само собой возникает вопрос: знаком ли автор с «Моби Диком» Г. Мелвилла? Невольно прослеживается литературная аналогия: одинокий молодой человек и море.
Совсем мало о командире корабля, никаких подробностей об учениях, тревогах, «поверхностное» отношение к нижним чинам. Зато переходы по 40-50 суток.
Старая «фабрика офицеров» изображена такой.

Армфельт Г., «Корвет «Варяг». Воспоминания из кругосветного плавания 1863, 1864, 1865, 1866, 1867 г.» (СПБ, 1867):

«…Хорошо ты море в мертвый штиль когда ты гладко как зеркало и величественная океанская зыбь качает моряков; – хорошо ты море, когда подумаешь о тебе сидя пред камином в теплом и сухом кабинете; но хорошо ты море и тогда, когда простоишь шестичасовую вахту на верху при свежем противном холодном ветре с дождем – тогда уж прелестям твоим нет конца. Продрогший и промокший до костей вахтенный начальник с нетерпением достаивает восьмую склянку – и вот в надежде пообедать и улечься спать в теплой и сухой каюте, спускается вниз и идет переодеться; с трудом отыскивает сухое белье и платье в промокших от текущей палубы комодах, – и садится за стол. Вот подали ему суп; он берет тарелку в одну руку, ложку в другую, и, балансируя чтоб не вылить суп и самому не свалиться с скамейки, кой-как съедает половину; но вот розмах посильнее, и вторая пара штанов неожидавшего этой оказии вахтенного начальника, должна будет выжиматься от супу; он оставляет тарелку и хватается за салфетку чтоб обтереться, и не хорошо установленная палочками перечница или солонка летит ему в грудь… поэтично ты море!.. в особенности в качку! но вот он идет в каюту, ложится спать, и уж дремлет, как капля просочившейся сквозь конопатку воды безжалостно опускается ему на нос; он вскакивает – а огромная волна вкатилась на верхнюю палубу, и шумя у шпигата протискивается во все щелья – и койка бедного вахтенного начальника представляет лужу. «Чтоб-те пусто было!» говорит он, и ложится на диван в кают-компании; но вот опять сильный розмах – и, неудержимый ничем, он летит под стол… Красиво?..

Дожди и шквалистые ветра испытывали наше терпение; мы видели солнце раз в неделю. Что прикажете делать в свободное от службы время? нас гардемарин было 13 человек; мы помещались в каюте длиной 15 ф., шириною 12 и высотою 6! Можете себе представить эту жизнь?! Но привычка – вторая натура: скоро мы сжились с этою жизнию, и и однообразно текли наши дни один за другим; мы не раз собирались на наших клеенчатых, полуизорванных диванах в хор, и без всякого строя, но право с полным чувством запевали
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно…

Огромный русский флаг развевался на отеле, куда нас привели ночевать. Эльмира в сравнении Альбани и Буффало – просто дрянь, но будучи русскими, мы и там провели время отлично…

Но вот еще несколько приключений на Нью-Йоркском рейде. 26 октября на одну из шлюпок корвета, посланную на берег, прибежал пожилой человек в одежде вольных американских матросов, и, как от быстрой погони, вскочил в шлюпку; оказалось что то был завербованный в пьяном виде в С.-Франциско матрос с корвета Рында. Увидавши русские суда, он сбежал с судна только что пришедшего в Нью-Йорк. Видно янки не совсем соблюдают правила humanity на своих коммерческих судах. Как должно было отлечь в груди этого несчастного существа, когда он сидел на шлюпке под защитой родного флага. Но после солнышка бывает дождик; так случилось и здесь. На другой день капитан отвез его к адмиралу, который, приняв его за самовольно сбежавшего, не хотел принимать. Как жалко было видеть старика, когда он в слезах узнал эту роковую весть. Дали ему несколько долларов, и отправили к консулу, чтоб попросить его пристроить как-нибудь безнадежного беглеца, но вскоре адмирал принял его в команду флагманского фрегата. И у нас на эскадре сбежало порядочно, трудами разных жидов и поляков, занимавшихся поставкой солдат, но эти уж были действительно самовольно сбежавшие, и вернись они уж наверно прогнали бы. У нас сбежало 6 человек, из них 3 музыканта, и теперь они вольные сыны великой республики, citizens of the Empire-State. Тяжело им будет разочарование, но раскаиваться поздно…

Что делается на корвете? Будучи принуждены годами жить в одном и том же обществе, невольно, не только сживаешься с ним, но и узнаешь каждого члена в частности, их общие и частные отношения, их взгляд на службу, хорошие и дурные стороны столь различных характеров и т. п. – это в сторону. Но что сводит эти многоразличные личности в одно общество? что заставляет их принуждать себя жить в этом обществе, с которым они может быть не разделяют ни взгляда на вещи ни понятия, ни обычаев, от которого может быть отделены десятками лет? Просто ли слепой случай или какая-нибудь общая причина такого союза? Да спросимте лучше нас самих. Почему вы служите г. А? «О, я из высокого чувства долга, которое лежит в основании обязанностей всякого честного гражданина, желающего сказать впоследствии что он не совсем был бесполезен своему отечеству, которое…» Э, старая песня; а вы г. Б? «А я люблю море, его поэзию, его привольную жизнь…» – и этому, что не верится; г. Б или еще не успел убедиться в великой пословице что «худая стоянка лучше хорошего плавания» или уж больно боится за свой кошелек. Ну а вы что скажите, вас что держит на службе? «То что без нея мне бы жевать было нечего». Вот оно, то стоящее основание, на котором строятся кают-компании, вот почему большинство обречено на службу, которая может быть далеко не по душе им. Зачем мы будем говорить только о высокой стороне службы, и отбросим всю пошлую прозу ея? зачем нам обманывать самих себя, и стараться убедиться что мы действительно оттого и поступили на морскую службу, что это наш долг, наше призвание, что надо же кому-нибудь служить и на море, и судьбе угодно было призвать для этого нас?! …Я вовсе не намерен этим сказать нельзя служить из высокого чувства долга, или из любви к морю; я только хочу утверждать что из чувства долга не служат во флоте; если и есть люди служащие из-за карьеры, а следовательно имеющие право так выражаться, или избравшие морскую службу как средство легче познакомиться со светом кругом, то это слишком редкие примеры, можно сказать исключения; также любить море можно, но не морскую службу; меня нисколько не удивляют те оригиналы англичане, которые, имея хороший капитал, заводят себе яхты и обходят с ними свет кругом; тут он сам властелин, и делает что вздумается – а следовательно удовлетворяет своей любви к морю (если она не притворна), и доставляет себе удовольствие; а служить на военном судне из любви к морю… что-то не верится. «Так как же вы служите во флоте, когда вы не любите морскую службу? спросите вы, можете ли вы нести честно, если не чувствуете никакой любви к ней?» А любили ли вы арифметику, спрошу я вас в ответ, когда может быть преприлежно и с полным вниманием, вы проделывали какия-нибудь тройные правила? А арифметику вы верно хорошо выучили. Все мы почти служим потому, что нам жевать нечего; но если уж раз мы взялись служить, то это наша священнейшая обязанность служить так, чтоб впоследствии иметь право сказать что я служил честно, и не был совершенно бесполезен своему отечеству. Мы должны в доказательство этого иметь целью службы добиваться более видных мест, добиваться получить доверие на звание командира судна, чтоб не сказать эскадры, а не думать о материальном обеспечении. А для этого надо много и много наблюдать, но об этом здесь говорить не место.
Все это a propos. Я хотел собственно говорить о том что приходится делать на корвете. Первые дни беседы оживлены воспоминаниями стоянки, эпизоды которой рассказываются до тех пор, пока не надоедят всем; затем за факты уже идут собственные фантазии, пока и им не перестанут верить, а потом… что потом? Читают. Но ведь нельзя же читать целые дни; хорошо что я был гардемарин, у которых всегда есть занятия уже потому, что они гардемарины, и я всегда был занят более серьезно, но что делали те, которым уж учение не идет в голову? А знаете ли что они делали? кругом корвета летает огромное количество чаек, и матросы ловят их на удочку как рыбу, и пойманную сажают на палубу, откуда она сама не может подняться; скажите в люк кают-компании что поймали чайку, и все, кто на ногах выскочат наверх. Понимаете что делалось на корвете? Или увидят судно. Но что может быть интересного? близко мы друг от друга не будем, значит переговоров не будет; да и что нам за дело до него? у него другие цели, другие расчеты заставили его выйти в море, и идти может быть не останавливаясь, из Австралии; нет, – все выйдут и будут следить за ним, пока или он не скроется, или не надоест смотреть на него. Однообразно и скучно проходят дни: утром выпьешь кофею, и наровишь пить чашку полчаса, до полдня занимаешься чем-нибудь или стоишь вахту, в полдень позавтракаешь, и в ожидании обеда, гуляешь наверху, читаешь, если в силах, или занимаешься какими-нибудь шашками или триктраком, а нет – так пристаешь к штурманам о широте и долготе в полдень, а там обед и чай. После чая оправляешься на задний мостик, присядешь, или прилягишь, посмотришь на море, на облака, на звезды, и перенесешься туда где
Не темнеют неба своды
Не проходит тишина.
Но вот я веду огромную грозную эскадру, и благородное белое поле с синим андреевским крестом гордо развевается на гафеле и грот брамстеньге. вдали виднеются темные амбразуры, в которых чернеют чудовищные пушки; навстречу выходят фрегаты с надменным флагом Old England… первое ядро пролетает под носом; начинается жаркое дело, я ранен в правую ногу, но едва чувствуя рану, а нет уже флага на грозных фрегатах, и крепость спускает свой синий Jack. А легкая тучка прошла над корветом и спрыснула меня со всем уснувшими рядом товарищами. «О, уж спать пора» говорю я просыпаясь, и еле ступая отлежалой раненой ногой спускаюсь вниз, и… аппетит уж раздражен – засыпаю как мертвый…

Посмотрим какое значение имеет личный состав кают-компании, и тогда мы лучше увидим чем питается жизнь офицера, для того чтоб не совсем лишиться возможности жить не одним брюхом. Между офицерами бывают во-первых «лихие», – это самый смешной и опошлившийся тип. Представьте себе молодого лейтенанта – брюнета или блондина – это все равно, – но непременно порядочного роста, с усами, и глазами выражающими… впрочем очень мало. Ему сейчас на вахту; он шагает задумчиво по кают-компании, и чрез каждую минуту поглядывает на часы. Погода пасмурная, идем бейдевинд, вестовой его стоит с дождевым пальто, и вот он слышит всем надоевшие восемь склянок, быстро выходит за дверь, и одевает пальто. «Поправьте погоду», кричат ему вслед. «О, уж мы на брасах не прозеваем», отвечает он басом, или много-много баритоном, и ка бомба вылетает наверх. Вахту он принял педантически исправно: не забыл ни воды в трюме, ни есть ли на баке, ничего; и, поворачиваясь в обе стороны, гимнастическим шагом гуляет по мостику. Но вот ему действительно кривая вывезла: погода поправляется, ветер отходит, он привел на румб, и с нетерпением ждет седьмого румба. Отходит и до семи: – Булиня раздернуть! раздается с мостика, – на контра-брас на правую! и кажется вся внутренность его перевернулась, глотка готова была разорваться, и все силы неба и ада хотел вызвать этот громовой голос. Герой наш знает тысячу и один узел, семьсот кнопов, четыреста сплесней, и проч. и проч.; он очень любит парусныя и шлюпочныя ученья, бегает для удовольствия на марс, составляет «пикники» менять крюйсель, командует глоткой, пародируя английских боцманов, даже когда посылает очистить выпел, имеет морской глаз, т. е. видит то, чего другие не видят, и смотрит в трубу левым глазом, потому-де у истого моряка оба глаза хороши; говорит только об снастях, и с педантическою аккуратностью считает минуты и секунды каждаго маневра, даже готов выцарапать глаза всякому кто скажет «у нас на таком-то фрегате (что твои «у нас в Париже») это делалось пятью секундами раньше и проч. и проч. Но что же тут смешного? спросите вы меня: командовать нужно громко и коротко, так как от команды зависит и маневр, и быстрота с которою принимаются за него матросы; знать узлы и кнопы очень полезно и необходимо, «морской» разговор в кают-компании развивает навык в молодых офицерах… Все это очень хорошо, и против этого нет ни слова; я далек от той мысли что эта «лихость» унижает офицера, и даже сам умею скомандовать «на контр-брас!» может быть не многим хуже «лихачей» т. е. виноват «лихих»; но вот беда-то в чем: в этом видят все значение, весь смысл службы, апогею развития служебных способностей… вот что горько-с!.. сделайте этого офицера представителем нации за границей, и …что будет – вы сами знаете; поручите этому офицеру дело требующее не одного навыка и знания брасов, и вы не будете уверены что из поручения выйдет прок… И вот, благодаря этим личностям, вы слышите в кают-компании сегодня – о тревоге, завтра – о повороте, после завтра – о шквале… разве это не разнообразие? А по вечерам, при лампах за бутылкою пива, вы слышите назидательные речи другого свойства офицеров… как бы их назвать? «тертыми» разве. «Что уж тут толковать», говорят они лукаво прищуривая левый глаз, и медленно покачивая головой, «знай, помалчивай»; ведь уж самое большое что в рожу плюнут, а ведь на это есть платок; лучше береги-ко копейку – в Кронштадте пригодится и т. д.». Эти господа очень запасливы: они всегда имеют свое пиво и соду, табак у них из Кронштадта, а бывает что и попроще запасы в виде «предметов роскоши», да уж об них умолчим лучше. А вот и еще тип офицера, но отвратительный, и к счастью очень редкий; назвать их самое лучшее «фидонками». Вот посмотрите он ходит по мостику; он в темно-зеленом сюртуке с пятидюймовыми фалдами, в белом как снег воротничке с голубым галстуком, и изумрудной булавкой; башмаки – вылакированы, на нежных ручках, тоже белых как снег, - палевые перчатки, усы и бакенбарды причесаны лучшим парикмахером de Paris, одним словом он готов в любой салон, хоть на бал к какой-нибудь княжне Зизи, но это в море, в подозрительную погоду, и будничный день; а на якоре, в хороший день, и праздник, я не берусь рассказать все тонкости этого туалета, потому что мало смыслю по этой части; тут нужно будет разбирать по волоскам, от головы до ногтей (обточенных миндалинкой), что довольно трудно и скучно. – Апполон Перфильич! говорит ему другой офицер (из «обыкновенных») – пойдемте посмотреть переделку в коридоре вала. – Фи! отвечает он, очень нужно мараться! Видите-ли какая смесь
Племен, наречий, состояний.
Разве это все не делает разнообразия?..».


Последний раз редактировалось: Тим (28 Декабрь, 2013, 11:12), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 28 Декабрь, 2013, 11:12    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Давелюи Р. «О морском бое» (СПБ, 1905):

«…Всякий офицер, привыкший систематически подчиняться, потеряет способность инициативы и в ту минуту, когда от него будет зависеть принять решение, он потеряется или совсем не решится или поступит большею частью неправильно…».
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Флимт



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 1652

СообщениеДобавлено: 28 Декабрь, 2013, 12:12    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
Давелюи Р. «О морском бое» (СПБ, 1905):
«…Всякий офицер, привыкший систематически подчиняться, потеряет способность инициативы и в ту минуту, когда от него будет зависеть принять решение, он потеряется или совсем не решится или поступит большею частью неправильно…».

Формулировка опасная.

Решение, основанное на "систематическом не подчинении", может быть черт знает каким. Но пусть такой "решительный" знает, что выполнять или не выполнять это спонтанное решение будут, может, такие же, не привыкшие "систематически подчиняться".

Существующий порядок управления предусматривает осмысленно-инициативное выполнение поставленных задач в соответствии с решением командира.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 29 Декабрь, 2013, 07:12    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Флимт писал(а):
Формулировка опасная.

Конечно, опасная: а если инициатива не приведет к успеху? Поэтому «осторожному» офицеру легче выполнить приказ (понимая его гибельность), чем что-то предпринять. В таких условиях Руст и смог посадить свой самолет на Красной площади.
Как писал А. Суворов: «Если я сказал - налево, а ты видишь направо, меня не слушать! Местному всегда виднее». Но ведь это Суворов.

Очень тонкая грань пролегает между инициативой и выполнением приказания. Поэтому и нужно учить проявлять инициативу. Тогда и оценить офицера (будущего офицера) можно на ранней стадии: этот проявляет дурную инициативу, а этот очень даже дельным может удивить.

Бибиков А. Действие русской и японской артиллерии в первоначальный период войны 1904-1905 г. (СПБ, 1907):
«Британский офицер (Гамильтон – Тим) не может подивиться тому, что не смотря на присутствие где-то тут же, поблизости, своего начальника дивизии, генерал-лейтенанта Ниши, Окасаки не поколебался обратиться непосредственно к офицеру, командующему артиллерией второй дивизии, который не был под его командой, с просьбой привести в исполнение очень важное, хотя и опасное движение; следует также отметить, изучить и внутренне воспринять тот факт, что командир артиллерии не думал ни одной минуты уклониться от сношений из-за каких-нибудь формальностей».
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Флимт



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 1652

СообщениеДобавлено: 29 Декабрь, 2013, 08:12    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
генерал-лейтенанта Ниши, Окасаки не поколебался обратиться непосредственно к офицеру, командующему артиллерией второй дивизии, который не был под его командой, с просьбой привести в исполнение очень важное, хотя и опасное движение; следует также отметить, изучить и внутренне воспринять тот факт, что командир артиллерии не думал ни одной минуты уклониться от сношений из-за каких-нибудь формальностей».

"Соседний" генерал - все-таки свой генерал. Артиллерист, может, думал, что "чужой" договорился или договаривается со "своим".

Примеров взаимовыручки масса с обеих сторон.

Ситуации, конечно, бывают разные. Помощь в критических случаях есть помощь. Не известно, как сами японцы оценили этот "маневр". И что было бы с командиром артиллерии, если бы "маневр" не удался, а даже и нанес вред своим силам на "родном" фланге. В таких ситуациях целесообразно в кратчайший срок любыми способами оповещать соседей, а командиру артиллерии своих начальников.

Кстати, этот случай можно привести в качестве недоработки общего решения на бой:

- где была в это время "своя" артиллерия;

- как были организованы управление и связь;

- как было организовано взаимодействие с соседями;

- что было бы в случае, если инициативному артиллеристу потребовалось стрелять по приказу "своего" генерала", а нечем: снаряды "отданы" соседу. Защитил бы его спасенный в этом случае?

И прочее. Хорошо, что хорошо кончается.

Но имеются примеры из других японских "инициатив": неожиданная даже для адмирала Уриу атака японскими миноносцами мкл "Кореец", вместо организации хоть какой-то обороны - "инициативное" вспарывание собственных животов японских войск на транспортах (сопровождающееся "анестезийным" распитием напитков), захваченных Владивостокскими крейсерами и прочее.

Максимально требует продумывать свои и чужие действия, чтобы впоследствии не надеяться только на чудо.

Победителей не судят, хотя, не забывая положительное, подзатыльники им давать тоже следует.

К слову: командующий Фолклендской ударной группой адмирал С. Вудворд в своих мемуарах достаточное место уделил "обвехованию", в том числе "бумажным способом", своих инициатив. Чтобы в случае чего не быть крайним.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Флимт



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 1652

СообщениеДобавлено: 30 Январь, 2014, 15:01    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
Старая «фабрика офицеров» изображена такой.

А.П.Белобров «Воспоминания военного моряка 1894-1979» (М-СПб, 2008):

«Плавание на «Олеге» произвело на меня большое впечатление и имело заметное воспитательное значение. Увидели мы на «Олеге» отличную организацию службы (исключительно красиво и продумана была построена организация подъема всех шлюпок), систему здороваться со своими подчиненными при первой встрече ежедневно, заботу о подчиненных и т. п. Увидели мы также и очень отрицательные вещи, которые поразили нас и запомнились. По сравнению с организацией практики на предыдущих кораблях новым для нас оказалось, что гардемарин не вызывали по дудке для развода на вахту. Мы вступали на вахту и сменялись самостоятельно (по-офицерски). Эта система привела к тому, что случаев опоздания на вахту не бывало. Мы как-то сразу выросли, стали взрослее. То же самое было уже на барже, но там несение службы велось по-домашнему. Там мы стали относиться по-взрослому и к занятиям; их начинали не из-под палки, а из чувства неизбежности их выполнения и необходимости. Во-вторых, отношение к нам офицеров, проводивших занятия, было новым. К нам относились, как к равным; с нами беседовали, не наседали и не запугивали, что преподносимое является самым важным в жизни, без чего мы пропадем. Мы чувствовали, что нам преподают то, что нам надо знать. В-третьих, к нам относились очень вежливо, что служило образцом того, как важна в жизни корректность.

Приятное впечатление производила команда «Олега». Матросы были рослые, как во всех гвардейских частях. Очень много было сверхсрочников. Ленточки на фуражках у матросов были георгиевские, т. е. в виде оранжево-черных продольных полосок; на бушлатах и шинелях у них были красные погоны, а поясные ремни белого цвета, как у всей гвардии…

Старшим офицером был капитан 2 ранга фон Рейер. Он был строевым офицером не сразу, а перевелся из корабельных инженеров. Это был типичный немец, не прибалтийского, а германского типа. Говорил по-русски с акцентом, сильно ругался и, самое неприятное, ужасно бил матросов по морде; особенно часто он бил одного из горнистов. Делал он это из презрения к русским мужикам. Раза два случилось, что он обматерил нас – гардемарин, но оба раза он в тот же день нас вызывал на полуют и там перед строем извинился. Это прототип германского фашиста. Кроме него я немцев-офицеров такого типа на флоте не видел. Это был единственный экземпляр. Тем не менее, организация службы на «Олеге», упорядоченная именно им, была лучше, чем на тех кораблях, где мне когда-либо приходилось видеть...

Весь стиль нашей жизни был гораздо лучше, чем на «России». Команда на «Олеге» была более вышколенная и воспитанная. Бросалось в глаза, что матросы нам уступали место и т. п....

Занятия с нами вели... По машинному делу - К.А.Шишацкий (перед началом занятия он с каждым из нас здоровался за руку; это не производило того эффекта, которого он ожидал; по-видимому, он сам придавал этому демократический душок; напрасно).».

Флимт писал(а):
А.П.Белобров: Это прототип германского фашиста. Кроме него я немцев-офицеров такого типа на флоте не видел. Это был единственный экземпляр. Тем не менее, организация службы на «Олеге», упорядоченная именно им, была лучше, чем на тех кораблях, где мне когда-либо приходилось видеть...

Это не некий "прототип фашиста". По всей видимости, это был простой перенос сложившейся практики обращения с личным составом с "просвещенного" немецкого флота на русский. Даже потомкам "русского крепостничества" кололо в глазах.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 3 Февраль, 2014, 06:02    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Белобров писал(а):
…ужасно бил матросов по морде…

Автор сопереживает матросам, но выбрал не самый удачный вариант фразы.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Флимт



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 1652

СообщениеДобавлено: 3 Февраль, 2014, 08:02    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
Автор сопереживает матросам, но выбрал не самый удачный вариант фразы.

Из "Сравнение Россия-другие (ВМФ)"
Флимт писал(а):
один из их гардемарин был совершенно пьян и он при нас дал по морде вестовому (официанту);

Аромат той эпохи. А.П.Белобров писал по своим дневникам и "слово из песни" не выбросил/не захотел. Слово "жрать" было вполне светским. Допустимо было "раЗсадник" употребить по отношению к "алма-матер". Важнее отношение к происходящему.

Хотя в нынешних заявлениях, объяснительных, ТВ-радио и даже "культурной" литературе не такое встретишь.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Тим



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 21.02.2012
Сообщения: 1776

СообщениеДобавлено: 4 Февраль, 2014, 06:02    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Флимт писал(а):
Аромат той эпохи...

…И низкий уровень издательства. Автор должен понимать, что не все выписки из дневника можно открытым текстом выкладывать. Военно-морская литература того времени как-то мягче была.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Флимт



Репутация: 0    

Зарегистрирован: 10.03.2012
Сообщения: 1652

СообщениеДобавлено: 4 Февраль, 2014, 09:02    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тим писал(а):
…И низкий уровень издательства. Автор должен понимать, что не все выписки из дневника можно открытым текстом выкладывать.

А.Белобров не ставил себе задачу в своих дневниках кому-то понравиться, а свои "Воспоминания" он писал, не надеясь, что их вообще издадут. В его воспоминаниях найдется много кому-то "неугодных" мест (к примеру, офицерский состав он иногда называет "офицерством", не вкладывая в это слово негативный подтекст, но в настоящее время это тоже "глаз режет"). Его оценки иногда не совпадают с другими мнениями (можно иначе акцентировать: другие мнения не совпадают с мнением А.Белоброва). Можно все их "причесать", но это уже будет не Белобров, да и не та эпоха и отношение к ней.

Как есть так и есть. Так можно и устав Петра Великого переписать на современный лад. Или СС-Мэйдзи превратить в какую-то "десантную операцию".

Править (или указывать в примечаниях) следует только ошибки.

Флимт писал(а):
А.Белобров: "...ужасно бил матросов по морде...

Противоречие эпохи: бить "ужасно" нельзя, но бывает, а словесно, хоть и печатно, незаметно для себя поделить людей на тех, у кого "лицо", а у кого "морда", - вроде не унижение и допустимо.

Причем сам А.Белобров был "из простых" согласно сословной иерархии того времени: его отец, закончивший Кронштадтское штурманское училище, выслужил потомственное дворянство, дослужившись до полковника.

Можно сказать, что после перемены власти один революционный солдат "отомстил" бывшему "барину", "тыкнув" тому при встрече. Случалось и другое.

На самом низкопробном уровне мщение, только уже истории, присутствует у части одиозных личностей на Цусимочке: обсуждение ими каких-то надуманных и хамских по своей сути вопросов по отношению к историческим событиям, которые не изменишь, - это у них норма. Хотя их же подход к оценке различных событий, оформленный в виде сочетания некоторых невинных слов и прямая констатация их некомпетентности, ими воспринимается болезненно. Контингентик такой со специфическими личиками: кто по злобе, кто по воспитанию, кто по недомыслию.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Не Адмиральский Клуб -> Управление коллективом Часовой пояс: GMT + 4
На страницу Пред.  1, 2, 3  След.
Страница 2 из 3

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах



Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS